Он проснулся от тёплого, обволакивающего запаха каши — того самого, из детства, когда мир казался проще, а беды растворялись в утреннем тумане. Дед Ефрем хлопотал у стола, расставляя глиняные миски с узорчатой каймой и ломоть свежеиспечённого хлеба, от которого поднимался лёгкий пар.
— Доброго утречка, — бодро произнёс дед, не оборачиваясь. Его голос, густой и низкий, словно согревал комнату. — Давай умывайся и живо завтракать. Вечером за тобой отец приедет.
Артём, опираясь на костыли, поковылял во двор к умывальнику. Каждое движение отдавалось тупой болью в коленях, но он привык — боль стала его молчаливым спутником. Холодная колодезная вода обожгла лицо, прогоняя остатки сна. Он зажмурился, растирая кожу ладонями.
«Больше медовуху не пью, — мысленно кряхтел он. — От неё кошмары снятся. Так и недержание заработать можно. Да и дед потом ворчит: „Ты что, как старый дед, по ночам бегаешь?“»
Город встретил Артёма унылым октябрьским дождём. Серые струи стекали по стёклам такси, размывая очертания улиц, превращая их в акварельные пятна. Он устроился на заднем сиденье, прижав костыли к груди, словно щит.
— Долго ещё? — спросил он у водителя, пытаясь разглядеть номер дома сквозь пелену дождя.
— Минут десять, — отозвался мужчина, не отрывая взгляда от дороги. — В такую погоду все спешат домой.
«Снова лекарства, снова обследования и бесконечные причитания соседей, — думал Артём, наблюдая, как капли дробят отражения фонарей. — Лучше бы тот волк был настоящим и загрыз меня. Хотя… что это я? Глупости».
Дни потянулись своей привычной чередой — тусклые, однообразные, будто выцветшие фотографии. Он принимал таблетки, ходил на приёмы к врачам, слушал их сдержанные прогнозы и сочувствующие взгляды. Так продолжалось до конца месяца.
А потом пришёл сон.
Он бежал — легко, стремительно, на четвереньках, под проливным дождём, по крышам домов. Ветер свистел в ушах, вода хлестала по лицу, но он не чувствовал холода. Он добежал до окраины города, спрыгнул с многоэтажки в тёмный лес. Там он носился между деревьями, пил из ручья, валялся на сырой земле. Поймал зайца — и, разорвав его на куски, сожрал, наслаждаясь тёплым мясом и кровью, стекавшей по подбородку.
Утром он проснулся с ощущением странной лёгкости. В ванной взглянул в зеркало — и обомлел.
Опухоль на лице стала вдвое меньше. Зрение прояснилось настолько, что он различал мельчайшие трещинки на кафеле в дальнем углу. Движения обрели чёткость и уверенность, осанка выпрямилась, словно позвоночник наконец‑то вспомнил, как должен выглядеть.
Но главное — он стоял. Стоял на ногах, забыв про костыли.
От неожиданности Артём пошатнулся и рухнул на кафель.
— Что случилось?! — в ванную вбежали мать с отцом.
— Я… я стоял, — прошептал он, не веря собственным словам. — Без костылей!
Родители переглянулись, затем бросились обнимать его.
— Это всё дед Ефрем! — воскликнула мать, вытирая слёзы. — Он знал, что деревенский воздух тебе поможет!
— Да-да, — подхватил отец. — Надо ему позвонить, поблагодарить!
Артём молчал, глядя на своё отражение. В глазах читался не только восторг, но и тревога.
С каждым днём Артём менялся. Костыли отправились в дальний угол, лекарства — в мусорное ведро. Обследоваться у врачей он категорически отказывался: боялся стать подопытным кроликом.
Мышцы наливались силой, словно кто‑то невидимый подкачивал в них энергию. Грудная клетка из впалой превратилась в могучее «колесо». Лицо очистилось от опухоли, кожа стала гладкой, почти юношеской. Зрение достигло невероятной остроты — он мог прочесть газету, лежавшую на другой стороне улицы.
Однажды утром он услышал, как соседка на пятом этаже разговаривает с котом.
— Ты что, Мурзик, опять на подоконнике спал? — её голос звучал так чётко, будто она стояла рядом.
Он начал слышать то, чего раньше не замечал: шорох листа, падающего на гладь водоёма; дыхание человека в соседней комнате; биение сердца птицы, сидящей на карнизе. Мир раскрылся перед ним во всём многообразии запахов — но сильнее всего манил запах сырого мяса. Он действовал на Артёма, как наркотик: стоило уловить его, и всё внутри замирало, а в горле першило от жажды втянуть аромат глубже, наполнить им лёгкие до отказа.
Однажды отец послал его на рынок — купить мяса на ужин.
— Возьми свинину, — наставлял он. — Ту, что с прожилками. И не забудь про специи!
В мясном отделе Артём едва сдерживался. Витрина с розовыми кусками казалась ему алтарём, а запах — священным благовонием. Он сжимал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, как зубы непроизвольно скрежещут, будто пробуя воздух на вкус.
— Вам помочь? — вежливо спросил продавец, заметив его замешательство.
— Д-да, — с трудом выговорил Артём. — Свинину, пожалуйста. Килограмма два.
Купив мясо, он вышел на улицу. Но до дома не донёс.
Он сел на скамейку в тихом дворике и, не в силах больше терпеть, вцепился в кусок дрожащими руками. Тёплый сок потек по пальцам, капнул на рубашку. Он отрывал куски, жадно жевал, не замечая ничего вокруг.
И вдруг — взгляд.
Женщина с ребёнком остановилась в нескольких шагах. Её глаза расширились от ужаса, рука инстинктивно прижала малыша ближе.
— Что ты делаешь?! — вскрикнула она.
Артём замер, кусок мяса так и остался в зубах. Он попытался улыбнуться — как можно дружелюбнее, но, видимо, перемазанное мясным соком лицо и блестящие от возбуждения глаза произвели обратный эффект.
— Псих ненормальный! — вскрикнула женщина, подхватила ребёнка на руки и бросилась в подъезд.
Артём остался сидеть, сжимая в руках остатки мяса.
Домой он вернулся без покупки. По дороге сочинил душещипательную историю про голодную собачку, которую ему стало жалко до слёз. Родители поверили, но в их глазах читалось недоумение.
Ночью он лежал в постели, прислушиваясь к шуму дождя за окном. В голове крутились мысли:
«Что со мной происходит? Это болезнь? Дар? Или… что-то ещё?»
Он закрыл глаза, и перед ним вновь возник образ волка из сна — сильного, свободного, неукротимого.
ns216.73.217.22da2
and then Add to home screen.