49Please respect copyright.ＰＥＮＡＮＡuZLO1S6b89В ту ночь в старой тёмной палатке Гриффин в очередной раз листал свою бухгалтерскую книгу. Он тщательно проверял каждую запись, перечёркивал ошибки, пересчитывал каждый никель — но итог выходил неутешительным. Закрыв книгу, Гриффин тяжело вздохнул и пробормотал:
— Ну, лето не может длиться вечно, не так ли?
Мальчик, подметавший пол, поднял глаза:
— Сэр?
— Думаю, через день‑два мы снимемся с места — отправимся на другой карнавал. А значит, мне предстоит немало работы, чтобы подготовить аттракцион к дороге.
Сердце мальчика упало в пятки, но он изо всех сил старался не выдать своих чувств. Кивнув, он попытался придать лицу стоическое выражение — как ему казалось, подобающее взрослому человеку.
— Лето не может длиться вечно… — повторил он тихо.
Гриффин откинулся на спинку стула и посмотрел на мальчика так, будто видел его впервые. В этом взгляде было что‑то новое — более внимательное, почти изучающее.
— А ты? — спросил он. — Что планируешь делать дальше?
Всё ещё сжимая метлу, мальчик пожал плечами:
— Думаю, мне нужно начать думать о… Я даже не знаю. О чём угодно, что ждёт меня впереди.
— Никаких больших планов? Школа? Работа? Может, армия?
— Может быть, — ответил мальчик без особого энтузиазма. Он почувствовал, как к горлу подступают слёзы, но сдержал их. Плакать здесь, в этой палатке, казалось ему чем‑то неправильным, почти греховным.
Гриффин задумчиво помолчал, словно взвешивая каждое слово, а затем неожиданно произнёс:
— А как насчёт путешествий? Я не ошибаюсь, думая, что у тебя есть желание увидеть Америку? Каждый штат в этой стране?
По коже мальчика пробежали мурашки, волоски на руках встали дыбом.
— Конечно, когда‑нибудь… Если у меня когда‑нибудь будут деньги на такие вещи. Если у меня вообще когда‑нибудь будут деньги.
— М‑м. Ну, не будем играть в игры. Я уже не так молод, как раньше, и есть работа, с которой я больше не справляюсь. Ты уже знаешь карнавал, знаешь, как тут всё устроено… Не стану врать — это не лёгкая жизнь: из города в город, год за годом, постоянная работа, бесконечные хлопоты. Но в ней есть своя награда. Это своего рода призвание — по‑своему высшая цель, истинная американская религия, а мы — её апостолы. Так что скажешь? Не притворяйся, будто никогда не думал об этом.
Руки мальчика судорожно сжались на рукоятке метлы. Он помолчал мгновение, а затем твёрдо ответил:
— Да, — сказал он наконец. — Да, сэр.
Гриффин посмотрел на него так же, как в ту первую ночь, когда они встретились — пристально, будто оценивая.
— Тогда это хорошо, — кивнул он. — У тебя есть кто‑то, с кем нужно попрощаться? Семья или кто‑то ещё?
Покачав головой, мальчик ответил:
— Никто, кроме моего отца. И, наверное, так даже лучше — без прощаний.
— Отложи эту штуку, пока не поранился, и иди отдыхай остаток ночи, — сказал Гриффин, забирая у него метлу. — Когда вернёшься домой, собери столько вещей, сколько поместится в мешок, но убедись, что он будет лёгким.
— А потом… подумай. По‑настоящему подумай о том, что делаешь. Если завтра ты всё ещё будешь уверен в своём решении, возвращайся сюда — и мы обсудим детали.
Мальчик знал, что ему не нужно думать — точнее, он думал об этом каждую ночь так долго, что все решения уже были приняты. Но он всё равно последовал указаниям Гриффина. Упаковка не заняла много времени: мешок оказался заполнен едва ли наполовину, хотя в нём лежало почти всё, что у него было.
Вместо того чтобы ложиться спать под звуки пьяного храпа отца (тот обычно не просыпался до полудня), мальчик забрался на крышу своего дома. Он сидел там, наблюдая, как ночь медленно растворяется в розово‑жёлтом рассвете, который сверкал, словно золото, на жестяных крышах соседних домов.
Этот цвет напомнил ему слова Гриффина о деньгах — о том, что сам акт их обмена чем‑то священен, возможно, даже самый священный из всех. «В каждом храме люди отдают монеты в обмен на… на что? На иллюзию, — сказал бы Гриффин. — Каждая церковь в глубине души — это карнавал, место добровольного обмана».
Мальчик провёл на крыше большую часть дня. Он ненадолго задремал, проснулся, чувствуя, как солнце обжигает кожу, и вдруг осознал, что больше не может ждать. Задолго до заката он схватил свой мешок и, едва осознавая, что в последний раз видит это место, вышел из дома.
Когда он добрался до ярмарки, аттракцион уже был закрыт. Гриффин ждал его — и, к удивлению мальчика, не один. Рядом с ним стоял открытый секретный шкаф, а внутри… она. С аквамариновой кожей, блестящими чешуйками и обнажённой грудью, она смотрела на него глазами, похожими на сверкающие монеты.
Мальчик едва замечал Гриффина, даже когда тот забрал у него мешок.
— Так ты решил? — спросил старик.
Но мальчик не ответил. Его ноги сами понесли его к шкафу, притягиваемые взглядом женщины и едва уловимым звуком плещущей воды.
В мерцающем свете фонаря он разглядел изгиб её губ — тонкую, почти незаметную улыбку. Руки мальчика задрожали, и он не мог их унять.
— Сиренус Океанус, — произнёс Гриффин. — Сирена морей. Она не слишком хорошо поёт, но ты всё равно слышишь её песню, не так ли?
Мальчик действительно слышал. Он слышал её так же ясно, как в своих снах. Он представил, что она тянется к нему, зовёт в холодные, но манящие объятия. Не раздумывая, он снял рубашку и бросил её на землю. Затем сбросил ботинки, даже не замечая, куда они упали. Он знал, что Гриффин всё ещё смотрит на него, но сейчас это едва ли имело значение.
— Конечно, ты её слышишь, — продолжал Гриффин. — Эта песня привела тебя сюда. Не все её слышат — только избранные. Она, как и я, всегда ищет редкое, странное, по‑настоящему уникальное.
Мальчик стоял уже совсем голый. Притяжение её вытянутых рук вело его прямо к краю этой странной выставки, к самому порогу судьбы. Он представлял, как погружается в эти воды, как они вдвоём плывут в неведомые глубины — тёмные, но полные вечности.
— Ты — жемчужина в устрице, — сказал Гриффин. — Это та песня, которую ты слышишь? Какие слова звучат в твоём сердце? Что она поёт для тебя?
Как глубоко затянут этот водоворот? Он воображал, как они погружаются всё ниже, вечно плывут в этих таинственных глубинах…
На мгновение что‑то дрогнуло в его сознании — крошечная пауза, миг ясности среди чар. И в этот миг он наконец заметил то, чего никогда не видел раньше: в её взгляде, в изгибе губ, в движении рук было что‑то, что всегда присутствовало, но оставалось незамеченным.
Когда русалка посмотрела на него, в её глазах была любовь — да, и тоска тоже. Но эта тоска была пронизана чем‑то более глубоким, чем просто желание.
Голодом.
Мальчик попытался закричать, но не успел: она рванулась вперёд, выскользнула из шкафа и, крепко обхватив его, утащила в темноту. Они исчезли вместе — лишь вдалеке раздался звук брызг, а потом… ничего.
Двери закрылись сами собой. Ключ Гриффина повернулся в замке.
И это было всё.49Please respect copyright.ＰＥＮＡＮＡcLT7HvT3wN
and then Add to home screen.