Костыль с глухим стуком выскочил из ослабевшей руки и покатился по пыльному асфальту, оставляя на сером полотне дорожки едва заметный светлый след. Артём, балансируя на одной ходуле, судорожно вцепился в неё пальцами, чувствуя, как пот струится по спине. Равновесие держалось на волоске — ещё мгновение, и он рухнет на этот безжалостный асфальт.
— Чёрт, чёрт, чёрт! — сквозь стиснутые зубы вырвалось у него, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне его гордости.
Мимо проходила девушка — миловидная, с лёгкой улыбкой на губах и солнечными бликами в волосах. Она без колебаний подняла костыль и протянула его Артёму с той самой участливой улыбкой, от которой внутри у него всё закипало.
— Спасибо, — процедил он, едва разжимая челюсти, словно эти два слога обжигали язык.
С самого рождения судьба будто играла с Артёмом в жестокую игру. Его ноги оставались неподвижными, позвоночник изгибался, напоминая английскую букву «S», половина лица была искажена коричневой опухолью, зрение едва позволяло различать очертания предметов, а координация движений превращала каждый шаг в изнурительное испытание. Он давно научился распознавать эти взгляды — то ехидные смешки за спиной, то притворно‑жалостливое оханье. Что из этого ранило сильнее, он не мог сказать.
Мысли о самоубийстве приходили к нему с пугающей регулярностью. Но реальность была безжалостна: подняться на крышу по железной сварной стремянке он не мог; отравиться газом не получалось — в квартире стояла электроплита; утопиться в ванной или вскрыть вены не хватало духа. Каждый день он заставлял себя выходить на улицу — если это мучительное ковыляние можно было назвать прогулкой. Он ясно видел, как пройдёт вся его жизнь: бесконечная череда дней, наполненных бессильной злобой и тихим отчаянием. Ночами он плакал в подушку, днём бесцельно смотрел на чахлые городские деревца, старательно отводил взгляд от девушек — боялся случайно влюбиться и добавить к своим мукам ещё и эту боль.
Однажды в их дом заглянул далёкий‑предалёкий родственник — седой дед Ефрем, обитавший в глухой лесной деревушке. Он оказался в городе проездом, по каким‑то бумажным делам, и родители Артёма с радостью приняли его. Дед никогда прежде не видел Артёма, и когда наконец увидел, весь вечер не мог сдержать эмоций. Его речь напоминала ураган из фольклорных выражений, от которых мать и отец Артёма то краснели, то бледнели, а потом и вовсе не смогли сдержать слёз.
Дед Ефрем метался по комнате, словно загнанный зверь, и громогласно вопрошал:
— Как же так, Господь Всемогущий?! И в кого он такой убогий уродился?! — Его голос дрожал от неподдельного возмущения. — Как же он теперь такой женится?! Какой из него, на фиг, продолжатель рода?!
Он расспрашивал родителей о лечении, вникал в детали, хмурил кустистые брови, пока наконец не осознал: медицина бессильна. Полчаса он молча кумекал, меряя комнату тяжёлыми шагами, а потом вдруг резко остановился и выпалил:
— Возьму‑ка я его с собой в деревню на месяц! Молочка парного попьёт, свежих овощей да ягод поест, развеется!
Несмотря на то что дед вёл себя словно пьяный боцман в таверне, Артём почувствовал, как в груди вспыхивает искра надежды. За всю свою жизнь он ни разу не выезжал за пределы города. Родители сопротивлялись, спорили, приводили доводы, но под напором неукротимой энергии деда и горящих глаз сына сдались. Их чадо отправлялось в неведомый мир, где, возможно, ждало что‑то новое — или хотя бы иллюзия перемен.
ns216.73.217.22da2
and then Add to home screen.