А вы знали, кто был любимым писателем Михаила Булгакова?
Не Пушкин, не Толстой, не Достоевский. Его кумиром, учителем и — если угодно — духовным предшественником был Николай Васильевич Гоголь.
И вот мы направляемся к дому на Никитском бульваре, где Гоголь провёл последние четыре года жизни. Здесь, в усадьбе А. П. Толстого, сгустилась атмосфера последних лет великого писателя — тревожная, загадочная, почти призрачная.
Булгаков не скрывал: он считал себя преемником Гоголя. Это было не просто литературное восхищение — это было глубинное ощущение родства: оба родились на украинской земле, но стали классиками русской словесности; оба балансировали на грани реальности и мистицизма, смешивая бытовое и потустороннее; оба знали цену смеху — горькому, сардоническому, пробивающему броню обыденности; оба переживали мучительные кризисы творчества, сжигали рукописи, сомневались, но продолжали писать.
В трудные минуты Булгаков приходил к памятнику Гоголя — тому самому, что стоит во дворе усадьбы. Говорят, он шептал:
«О, Учитель, укрой же меня полой своей чугунной шинели!»
Эта фраза — не просто поэтический образ. В ней — вся суть их связи: Булгаков искал у Гоголя защиты, оправдания, подсказки — как выжить в мире, где литература становится полем битвы между вдохновением и идеологией.
Гоголь был любимым писателем Булгакова, и он, несомненно, был чувствителен к точкам сближения их биографий.
Скорей всего, образ Гоголя, приехавшего в Петербург с Украины — с тёплого юга — в декабре 1829 года, без связей и без малейшего литературного имени, вынужденного зарабатывать на жизнь, подобно его будущему герою Акакию Акакиевичу Башмачкину, писцом в департаменте уделов, был для Булгакова живым примером. Можно сказать, стоял перед его глазами. Подтверждением этого станет работа над портретом Мастера в рукописях «Мастера и Маргариты».
В работе над инсценировкой «Мёртвых душ» (когда после звонка Сталина он с распростёртыми объятиями был принят во МХАТ и с энтузиазмом взялся за инсценировку) для Булгакова был особенно важен монолог Первого (то есть ведущего, начинающего спектакль), обращённый к Риму. Булгаков хотел сохранить в прологе представление о том, что «Мёртвые души» писаны в Риме.
Первый (выходит в плаще на закате солнца): «‹…› И я глянул на Рим в час захождения солнца, и предо мною в сияющей панораме предстал вечный город!»
Но худсовет МХАТа не принял эту роль. «Рим мой был уничтожен, лишь только я доложил exposé, — писал Булгаков П. С. Попову. — И Рима моего мне безумно жаль!»
Роль Первого в этом её виде в спектакль так и не вошла. Однако она нашла отражение в романе «Мастер и Маргарита». Вспомним, как «на закате солнца высоко над домом, на каменной террасе одного из самых красивых зданий в Москве» находились двое, как им «город был виден почти до самых краёв» и как «Воланд, не отрываясь, смотрел на необъятное сборище дворцов, гигантских домов и маленьких, обречённых на слом лачуг».
Этот ракурс созерцания героем широкой панорамы громадного города, сохранённый во всех редакциях романа, зародился, как можно думать, во время вчитывания в гоголевский «Рим». Но элегическая тема прощания с городом, столь сильная в «Мастере и Маргарите», находит себе параллели в других гоголевских текстах, освоенных Булгаковым — инсценировщиком «Мёртвых душ».
Вот конец одного из вариантов инсценировки:
Первый: «‹…› О, жизнь! Сначала он не чувствовал ничего и поглядывал только назад, желая увериться, точно ли выехал из города. И увидел, что город давно уже скрылся. Ни кузниц, ни мельниц, ни всего того, что находится вокруг городов, не было видно. И даже белые верхушки каменных церквей давно ушли в землю. И город как будто не бывал в памяти, как будто проезжал его давно, в детстве. О, дорога, дорога!..»
Занавес.
Здесь гоголевский текст (очерк «Рим») сохранён почти в неприкосновенности, и именно он прямым образом отразился в последних фразах 31‑й главы «Мастера и Маргариты», в которой Мастер навеки прощается с городом: «Когда на мгновенье чёрный покров отнесло в сторону, Маргарита на скаку обернулась и увидела, что сзади нет не только разноцветных башен с разворачивающимся над ними аэропланом, но нет уже давно и самого города, который ушёл в землю и оставил по себе только туман». Связь с Римом, ведущая к апокалиптическим и эсхатологическим толкованиям, прямо устанавливается репликой Азазелло: «Мессир, мне больше нравится Рим!»
Обратимся к моменту выезда Чичикова из ворот гостиницы: «С каким‑то неопределённым чувством глядел он на дома, стены, забор и улицы, которые также, со своей стороны, как будто подскакивая, медленно уходили назад и которые, бог знает, судила ли ему участь увидеть ещё когда‑либо в продолжение своей жизни». Это «неопределённое чувство», утончённое и уточнённое Булгаковым, владеет и Мастером:
«Мастер стал смотреть на город. В первые мгновения к сердцу подкралась щемящая грусть, но очень быстро она сменилась сладковатой тревогой, бродячим цыганским волнением.
— Навсегда! Это надо осмыслить, — прошептал Мастер…»
Очевидна заражённость ряда эпизодов «Мастера и Маргариты» разными гоголевскими мотивами: в 1934 году, работая параллельно над завершением первой полной редакции романа «Мастер и Маргарита», Булгаков вновь обращается к Гоголю и пишет один за другим два киносценария — «Мёртвых душ» и «Ревизора».
Параллельная работа над произведениями Гоголя и собственным замыслом дала весьма знаменательные результаты. В тетради дополнений романа, начатой 30 октября 1934 года, появился странно знакомый герой: в комнату Иванушки в психиатрической лечебнице с балкона, «ступая на цыпочках, вошёл человек лет тридцати пяти примерно, худой и бритый, блондин с висящим клоком волос и с острым птичьим носом» (курсив наш — М. Ч.). И эта последняя черта заставляет узнать в ночном госте того самого человека, который стоит на балконе с 1930‑го ещё года, которому, к печали Булгакова, никак не отыскивается места в составляемых им сценариях.
В последней редакции романа Иван спрашивает прощающегося с ним Мастера, нашёл ли он свою возлюбленную.
— Вот она, — ответил Мастер и указал на стену.
От белой стены отделилась тёмная Маргарита ‹…›, и в глазах её читалась скорбь. ‹…›
— Прощай, ученик, — чуть слышно сказал Мастер и стал таять в воздухе. Он исчез, с ним вместе исчезла и Маргарита.
Здесь — отзвук одной из картин «Страшной мести», когда появляется в хате перед колдуном душа Катерины, а муж её Данила видит это через окно:
«‹…› И чудится пану Даниле, что облако‑то не облако, что то стоит женщина; только из чего она: из воздуха, что ли, выткана? ‹…› И сквозь неё просвечивает розовый свет, и мелькают на стене знаки. Вот она как‑то пошевелила прозрачною головою своею: тихо светятся её бледно‑голубые очи ‹…›»
Да и в эпилоге романа проступает подтекстом гоголевская повесть: «Тогда лунный путь вскипает… Тогда в потоке складывается непомерной красоты женщина ‹…› Иван тянется к ней и всматривается в её глаза, но она отступает, отступает…». Не только по‑гоголевски гиперболический эпитет, относящийся к женской красоте, но и незнакомость или неузнаваемость лица, ускользание: «В облаке перед ним светилось чьё‑то чудное лицо ‹…› А незнакомая дивная голова сквозь облако так же неподвижно глядела на него…»
ns216.73.216.37da2
and then Add to home screen.